На руках и груди остались следы ударов, правая надбровная дуга была рассечена и покрылась засохшей кровью. На коже проступили синюшные пятна. Череп тщательно выбрит. Несколько седых волосков пристало к краю стола и полу. Почти посередине макушки, на месте родничка, из отверстия диаметром около двух сантиметров сочились последние капли вязкой сероватой жидкости. На лице застыло выражение ужаса, усиленное начавшимся трупным окоченением, широко раскрытые глаза неподвижно уставились в потолок. Роговица, местами уже помутневшая, делала взгляд ледяным.

От стойкой вони, заполнившей комнату, у Ари защипало в носу. В отвратительном запахе искромсанной плоти, пота и экскрементов явственно различалось что-то еще. Напоминавший воздух в анатомичке кисловатый душок, от которого тошнота только усилилась.

В открытое окно на кухне врывался январский холод. Ари зажал нос носовым платком и потер лицо, словно пытаясь отогнать страшные образы.

— Он имеет право здесь находиться? Эй, месье! Вы мне свет загораживаете…

Голос фотографа из криминалистической службы.

— Ладно тебе, Марк, он из наших.

Комиссар Ален Буватье, низкорослый худой мужчина лет тридцати, коротко стриженный, гладковыбритый, с тонкими чертами, подошел к Ари:

— Вы в порядке? На вас лица нет.

В тот же миг Ари ослепила очередная вспышка. При ярком свете на долю секунды кровь, разлитая вокруг стола, показалась ему еще краснее, а тело Поля — бледнее.

— В порядке, — ответил Ари неуверенно. — В порядке… Просто я… Я его знал.

Комиссар нахмурился:

— Так вы поэтому приехали? Я-то думал, что госбезопасность в деле… Вы при исполнении?

— Нет, у нас была назначена встреча.

Буватье медленно кивнул. Он старался держаться уверенно, но Ари догадывался, что он не привык к подобным зрелищам. Вряд ли в Реймсе такое случается часто, а комиссар еще молод.